Приходи с интересными идеями и находками
Список форумов 2-й Храм-на Скале

2-й Храм-на Скале"Aml Pages"- редактора

Обо всём на свете, кроме того, к чему не прикасаемся
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Открытый портал интересного и требующего осмысления. Приглашаю посмотреть и поучаствовать. В любой теме
О Мише, мечтавшем летать в небе СССР, но взлетевшем в другом

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов 2-й Храм-на Скале"Aml Pages"- редактора -> Перелистывая Интернет байки
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Jurgen
ArhiTektor

   

Зарегистрирован: 22.11.2008
Сообщения: 19322

СообщениеДобавлено: Ср Дек 18, 2019 12:16 am    Заголовок сообщения: О Мише, мечтавшем летать в небе СССР, но взлетевшем в другом Ответить с цитатой



О Мише, мечтавшем летать в небе СССР, как Юрий Гагарин,




но взлетевшем в другой стране


Похоже на "Легенды .... М. Веллера.
Но, у него трагедия или драма, а это лёгкое чтение







В годы, когда страна развитого социализмa семимильными шагами двигалась к построению коммунизма,
в городе Самаре (который тогда назывался Куйбышев)

в простой семье с распространенной русской фамилией Рабинович родился мальчик, которого назвали красивым библейским именем Моисей.

Соседи и воспитатели в детском саду называли его Мишей или Мишенькой,
но друзья и родители звали его Моня.

Папа Мони, Израиль Лейбович был лучшим в городе зубным техником, а мама, Софья Львовна – врачом-гинекологом.

Как и положено в еврейской семье, родители обожали Моню и вкладывали в него все, что только возможно,

надеясь, что он продолжит семейную традицию и (как и положено в обычной советской еврейской семье)
изберет медицинскую карьеру.


Но сам Моня с детства мечтал стать военным летчиком – как Юрий Гагарин.

А, поскольку Моня был умным мальчиком, то понимал, что для достижения его Великой Цели необходимо тщательно подготовиться.





А что главное для летчика?
Кроме специального образования — это знание английского языка и тренированный вестибулярный аппарат.

Поэтому Моня в 15 лет (!) окончил школу с золотой медалью, прекрасно говорил по-английски и,

плюс ко всему, имел звание кандидата в мастера спорта по спортивной гимнастике.

И вот с этими регалиями Моня, не сказав родителям ни слова, отправился в районный военкомат, где вежливо попросил выписать ему направление в Оренбургское военное училище летчиков,

поскольку именно там учился первый космонавт планеты Юрий Гагарин.

В военкомате вежливо выслушали Моню, но с огорчением развели руками:

в военные училища в Советском Союзе принимают только с 17 лет.

А посему настоятельно порекомендовали поступить в гражданский ВУЗ, а также – на всякий случай!
— пройти обследование у психиатра.



Искренне поблагодарив добрых советских офицеров за мудрый совет, Моня отнес документы в КуАИ

(Куйбышевский авиационный институт)

Решение Мони было простым и логичным:

для того, чтобы приблизить достижение его Великой Цели, следует учиться в близком по профилю учебном заведении.

Напротив, Израиль Лейбович и Софья Львовна немного огорчились такому выбору – но препятствовать не стали.

В конце концов, рассудили родители, какая, в сущности, разница, кем станет их сын:
великим врачом или великим инженером?


Но у Мони были свои планы на жизнь.
Поэтому, окончив два курса КуАИ и достигнув желаемого семнадцатилетия,
он объявил родителям, что забирает документы из ВУЗа и едет осуществлять свою Великую Цель:

поступать в Оренбургское военное училище летчиков, поскольку именно там учился первый космонавт планеты Юрий Гагарин.

Родители были в шоке и всячески отговаривали Моню.
При этом – дабы не травмировать ребенка! – прозрачно намекали ему на то, что
в СССР в военное училище летчиков он вряд ли поступит.

Однако Моня был полон решимости осуществить свою Великую Цель.

Посему, забрав документы из КуАИ, он прибыл в Оренбург, где выложил перед изумленной приемной комиссией военного училища все свои документы со всеми регалиями

(к которым, к слову, за минувшие два года прибавилось звание мастера спорта)

плюс зачетку КуАИ со всеми пятерками и
попросил внести его в список абитуриентов.

Посмотреть на двухметровое еврейское чудо, возжелавшее в СССР стать военным летчиком,
сбежалась вся приемная комиссия, дабы своими глазами убедиться, что это не розыгрыш.

Председатель приемной комиссии, обретя дар речи, не взял на себя ответственность за принятие столь непростого решения, а посему лично отвел Моню к начальнику училища.

Вникнув в суть дела и, глядя в честные глаза Мони, начальник училища вежливо поинтересовался:

есть ли у будущего аса советских ВВС справка от психиатра?

Данный вопрос не вызвал у Мони никаких отрицательных эмоций, а, напротив, показался вполне закономерным и логичным:

ну, в самом-то деле, не допустят же абы кого до штурвала боевой машины?!

У летчика должно быть отличное психическое здоровье – это же ясно даже младенцу!





Посему Моня, помня мудрый совет, который два года назад ему дали в военкомате,
вытащил справку от психиатра (а заодно и результаты прохождения медкомиссии, свидетельствующие об отличном здоровье)
– и предъявил начальнику училища.

Седой, умудренный опытом боевой летчик, долго убеждал Моню отказаться от этого решения и – дабы не травмировать юношу!

– прозрачно намекал на то, что в СССР в военное училище летчиков он вряд ли поступит и настоятельно рекомендовал вернуться в родной КуАИ.

Но Моня, с одной стороны, будучи движим своей Великой Целью, а, с другой стороны, решив, что его проверяют на силу характера

(а для боевого летчика характер – первое дело), проявил непокобелимость и настоял на участии в непростом конкурсе на право стать курсантом Оренбургского военного училища летчиков,
где учился первый космонавт планеты Юрий Гагарин.

Начальник училища подумав, что, видимо, народная молва о том, что все граждане Страны Советов, носящие фамилию Рабинович,

умные, несколько преувеличена, с огорчением вздохнул и дал «добро».

Моня готов был расцеловать седого полковника, но не сделал этого, поскольку, с его точки зрения, подобная фамильярность была бы нарушением субординации и не по уставу

(а Моня уже мысленно ощущал себя офицером Советской Армии).

Поэтому Моня вытянулся в струнку по стойке «смирно» и гаркнул:
— Благодарю, товарищ полковник!
Оправдаю Ваше высокое доверие! Разрешите идти?

Полковник безнадежно махнул рукой и Моня, браво выполнив команду «кругом»,
строевым шагом вышел из кабинета, провожаемый взглядом полковника, полным вселенской тоски и грусти.

… О том, что по результатам приемных экзаменов Моня не увидел себя в списке принятых, полагаю, говорить нет необходимости.

Огорченный Моня сел на лавочку и задумался о причинах своего провала.

Поразмышляв немного, он пришел к выводу, что для поступления ему необходимо отслужить в Советской Армии.

Но поскольку ему всего 17 лет, то необходимо еще год проучиться в КуАИ – а потом пойти в военкомат.

Такой вывод показался Моне вполне логичным, а посему он вернулся в Куйбышев, где восстановился в КуАИ.


Родители были без ума от счастья и надеялись, что теперь-то ребенок образумился и их тревоги позади.

Однако, спустя год, Моня, сдав летнюю сессию досрочно, заявил родителям, что забирает документы из КуАИ и

идет служить в армию – причем в ВВС.

Софья Львовна плакала, пила сердечные капли, укоряла Моню, что он разбивает сердце мамы
и хочет сделать ее сиротой





– а в довершении всего пеняла Израилю Лейбовичу, что во всем виноваты гены его родственников,
ибо это в них Моня уродился таким шлемазлом.

Сам же Израиль Лейбович листал свою записную книжку в поисках телефона военкома,
а заодно – на всякий случай! — лучшего психиатра города Марка Абрамовича Кацнельсона.


Впрочем, Моня, как всегда поступил по-своему:
заверив родителей, что все будет хорошо, он с документами явился в военкомат пред ясные очи военкома.


Военком, пожилой полковник, услышав фамилию Мони, прежде всего, поинтересовался,
не является ли тот родственником самого Израиля Лейбовича Рабиновича.

Услышав утвердительный ответ, военком широко улыбнулся, предложил Моне присесть и вежливо поинтересовался:
чем он может быть полезен сыну столь уважаемого человека?


Услышав подробный рассказ Мони о его планах на жизнь и сагу про его Великую Цель,
полковник вначале аккуратно поставил на место отвисшую челюсть, которая в свое время была мастерски сделала Израилем Лейбовичем, а потом поинтересовался:

есть ли у Мони справка от психиатра?


Моня, будучи готов к такому вопросу, привычным движением любезно протянул военкому справку, составленную по всей форме.

Удостоверившись, что справка подлинная, военком несколько секунд собирался с мыслями,
а потом, воровато оглянувшись по сторонам, полушепотом сказал Моне, что исключительно из безмерного уважения к Израилю Лейбовичу
он может устроить Моне службу в спорт-роте в самой Москве.

— Не надо, – вежливо, но твердо сказал Моня.
– Прошу направить меня в ВВС.

Услышав такой ответ, полковник вначале хотел попросить у Мони справку от психиатра
но, вспомнив, что сегодня он ее уже видел, не нашел, что сказать и молча глядел на Моню:

примерно так папуас смотрит на экран работающего смартфона, и считает, что там засел злой дух.







Обретя дар речи, полковник долго убеждал Моню в ошибочности его воззрений,
но, не добившись успеха, обреченно махнул рукой и обещал посодействовать.

Моня возликовал, вытянулся в струнку по стойке «смирно» и гаркнул:
— Благодарю, товарищ полковник!
Оправдаю Ваше высокое доверие! Разрешите идти?


Полковник безнадежно махнул рукой и Моня, браво выполнив команду «кругом», строевым шагом вышел из кабинета.

Полковник снова воровато оглянулся, после чего перекрестился.…

Первые три месяца в учебке показались Моне подлинным праздником жизни.

Ибо, с его точки зрения, он наконец-то сделал важный шаг к осуществлению его Великой Цели и осваивал важную воинскую специальность техника.

Прибыв в воинскую часть (которая, кстати, находилась в Дальневосточном военном округе),

Моня в первый же вечер был приглашен после отбоя в каптерку для беседы со старослужащими.

Что, с точки зрения Мони, было, безусловно, логично:
ведь надо же знать, с кем ты будет переносить все тяготы и лишения воинской службы!

Услышав подробный рассказ Мони, про его регалии (к коим прибавился знак специалиста 1 класса),
а также сагу про его Великую Цель,

«дедушки» переглянулись, на всякий случай, отодвинулись подальше и спрятались за широким туловищем
заместителя командира взвода сержанта Талалаева,
который был знаменит тем, что умел жонглировать пудовыми гирями.

Сержант Талалаев, наморщив свой могучий ум, для начала поинтересовался, есть ли у Мони справка от психиатра.

Моня привычным отточенным движением достал из кармана гимнастерки заветную справку,
протянул ее сержанту и остался стоять по стойке «смирно».

Все «дедушки» посмотрели на справку, деликатно вернули ее Моне и стали молча переваривать услышанное.

Первым пришел в себя Талалаев.
Он выдохнул, хлебнул чай из кружки, после чего посмотрел на Моню и ласково произнес:

— Ну, ты это… Иди, сынок…

… Окончательно добило «дедушек» следующее утро, когда на зарядке Моня на одной руке подтянулся на турнике столько раз,

сколько на двух руках не подтягивались все старослужащие роты вместе взятые.

Правда, зарядка закончилась нештатной ситуацией: в части была объявлена тревога.

Моня возликовал, представляя себе, что наконец-то он увидит настоящие боевые самолеты,
что, безусловно, станет важным шагом к осуществлению его Великой Цели.

Однако все пошло не по его сценарию:
всю роту вызвали в казарму, посреди которой красовался весь бомонд части.

В центре стоял майор-особист, держа в руках какую-то книгу и тетрадку.

Дело в том, что в отсутствии солдат командир роты вместе с дневальным решили устроить шмон тумбочек на предмет запрещенного (что в Советской Армии – дело обычное).

Все было нормально до тех пор, пока не дошла очередь до тумбочки Мони.

Вместо привычных писем из дома или кулька конфет, ротный извлек на свет божий…
учебник по аэродинамике для ВУЗов!

И вдобавок конспект лекций по дисциплине «Теоретические основы радиоэлектроники»!

— Чья это тумбочка? – грозным шепотом спросил майор-особист.

Моня строевым шагом вышел вперед и молодецки доложил, что тумбочка и все ее содержимое принадлежит ему.

— Только осторожнее, товарищ майор, — предупредил на всякий случай Моня.

– Там в конспекте некоторые страницы выпадают: не потеряйте, пожалуйста.

После этих слов, вся рота, на всякий случай, отодвинулась от Мони подальше и приготовилась к худшему.

— Ну что, боец, — зловеще сквозь зубы процедил майор-особист, буравя Моню глазами.
– Пойдем со мной…


… В кабинете Моня долго, но тщетно пытался объяснить майору тонкости аэродинамики,
базовые принципы теоретических основ радиоэлектроники и сагу про свою Великую Цель.

При этом он искренне изумлялся: как такой высокопоставленный офицер не может понять столь элементарные вещи.

Майор смотрел на Моню и, в свою очередь, также не мог понять: или начальство под него копает, прислав именно Моню
во вверенное ему подразделение – или справка от психиатра нужна уже ему самому.

-Ладно, ступай, боец, — зловеще, как учили, процедил майор, когда допрос Мони завершился.

– Пока свободен…

— Разрешите забрать? – спросил Моня, глядя на майора честными глазами и протянув руку к своим сокровищам.

— Не разрешаю, — железным тоном ответил майор.
– Мы все проверим. Свободен.

…Неуставные отношения обошли Моню стороной.

Спустя пару дней сержант Талалаев приказал Моне постирать его х/б.

Сверх всякого ожидания Моня не нахмурился, не стал задавать дурацких вопросов (как это делали другие «духи»),
а, напротив, вытянулся в струнку, приложил руку к пилотке и отрапортовал:

— Благодарю за доверие, товарищ сержант! Разрешите выполнять?

Талалаев вытаращил глаза и только и смог пролепетать «разрешаю».

Однако тут же отменил свое приказание и поинтересовался причиной подобного рвения.

На что Моня доложил товарищу сержанту, что для достижения его Великой Цели ему жизненно необходимо знать службу до мелочей.

А поскольку (как общеизвестно) у боевого летчика форма должна выглядеть безукоризненно,
то Моне необходимо освоить эту науку – и он чрезвычайно благодарен сержанту Талалаеву за предоставленную возможность.


… Все «дедушки» роты сбежались в расположение, дабы своими глазами лицезреть это шоу.

После завершения операции Моня разложил перед «дедушкой» идеально выстиранное и выглаженное х/б с подшитым подворотничком плюс надраенные до зеркального блеска сапоги.

Не веря своим глазам, «дедушки» тщательно проверили форму Талалаева
и завистливо причмокнули, поскольку форма в довершение всего благоухала не солдатским мылом,
а импортным стиральным порошком, которым предусмотрительная Софья Львовна снабдила ребенка.

Но на этом шоу не закончилось, а только начиналось.

Далее Моня попросил разрешения у товарища сержанта обратиться к нему.

Получив разрешение, Моня вытащил из кармана гимнастерки бумагу и протянул ее сержанту Талалаеву.

Это был рапорт на имя заместителя командира взвода с просьбой допустить его к испытаниям
по стирке х/б на время, чистке туалетов, уборке кроватей и оформление дембельских кителей.

С последующей сдачей экзамена на звание «черпака».

Для уверенности в положительном решении его важного вопроса Моня попросил разрешения угостить товарищей «дедушек» мешком с домашними пирожками Софьи Львовны:




ни в коем случае не в качестве взятки, а исключительно для укрепления боевого содружества.






«Дедушки» молча смотрели на Моню с отвисшими челюстями.
Первым пришел в себя сержант Талалаев и пообещал объявить свое решение,
а пока Моня может быть свободен.

Моня вытянулся в струнку, поблагодарил товарища сержанта и отправился в казарму.

Вечером «дедушки» после отбоя собрали в каптерке Великий Народный Хурал
и долго разбирали рапорт Мони.

В итоге они единогласно пришли к выводу:
как общеизвестно, все советские граждане, носящие фамилию Рабинович,
очень богатые и очень хитрые – значит, Моня подделал свою справку от психиатра

или, как минимум, купил.
Однако так же единодушно «дедушки» пришли к выводу, что Моня – «правильный дух».

Впрочем, данное развлечение показалось «дедушкам» весьма интересным.

Посему сержант Талалаев наложил на рапорт Мони резолюцию:
провести обучение в течение трех месяцев с последующей сдачей экзамена перед экзаменационной комиссией,

председателем которой он назначил себя, а членами комиссии — рядовых Дроздова и Барышева.

…Слух о предстоящем испытании облетел всю воинскую часть.
На экзамен сбежались все «дедушки» полка.

Правда, все чуть не сорвалось из-за появления в расположении командира роты капитана Слепцова,
который был известен, как непримиримый борец с дедовщиной.

Увидев старослужащих с секундомерами, а также Моню, который со счастливой улыбкой стирал х/б всей роты,

предъявлял дембельские кителя, дембельские альбомы и драил сортиры, Слепцов затребовал объяснений.

Но Моня вежливо попросил товарища капитана не мешать процессу и в качестве доказательства предъявил рапорт с резолюцией товарища сержанта.

Комроты на несколько минут лишился дара речи, а когда усилием воли вернул себе способность говорить, то поинтересовался:

есть ли у Мони справка от психиатра.
Моня привычно протянул товарищу капитану справку, но вдобавок попросил его поставить подпись под экзаменационным листом,

в котором были только отличные оценки по каждой вышеупомянутой дисциплине,
а также под сертификатом о производстве Мони в звание «черпака».


… После этого случая служба Мони потекла, как по маслу.
Начальство не могло нарадоваться на смышленого, физически развитого бойца,
который, в отличие от сослуживцев, не дурил, не безобразничал, а, напротив, все свое свободное время проводил возле боевых машин.

Моня отказывался от увольнений, теребя офицеров и техников, требуя рассказать ему все премудрости военной науки.

А когда за отличие в боевой и политической подготовке капитан Слепцов объявил Моне, что ему предоставляется отпуск,

то Моня обратился к товарищу капитану с просьбой: вместо отпуска разрешить ему всего один раз совершить с ним полет на учебном истребителе:
в качестве курсанта.


Капитан хотел было ответить привычным отказом, но взглянув в чистые глаза Мони, в которых яркой звездой светилась его Великая Цель,
не решился отказать.

Посему пообещал переговорить с комполка, особистом и замполитом.

Слепцов был не только ярым противником дедовщины: он был еще и человеком слова.

И через неделю он объявил Моне, что командование разрешило ему взять Моню в качестве условного курсанта в тренировочный полет на учебном истребителе.

С одним условием: во время полета Моня не будет ничего трогать.


… В тренировочный полет Моню провожала вся рота.
С трудом ступая на негнущихся от безмерного счастья ногах, Моня взобрался в кабину истребителя.

Он слабо понимал команды, звучавшие в наушниках: он просто смотрел в небо.
Он летел.
Его Великая Цель была рядом…

Пусть не он управляет боевой машиной: он был в воздухе.
Ему казалось, что весь мир смотрит на него.

Мимо проплывали облака. Он летел.

В боевой машине. Как Юрий Гагарин. На одну секунду ему показалось, что его кумир – первый космонавт планеты!
– персонально улыбался ему своей неповторимой улыбкой.

… Моня плохо помнил, как выбрался из кабины истребителя.
Он снял гермошлем, потом развернулся, подошел самолету — и неожиданно для всех встал на колени и обнял шасси.

Он стоял так несколько секунд и молчал. У него тряслись плечи.

Моня плакал. От счастья.

Впервые за всю свою сознательную жизнь…
И все боевые летчики эскадрильи смотрели на Моню – и тоже молчали.

Потом Моня поднялся, оглянулся, вытер слезы, подошел к капитану Слепцову и вдруг порывисто обнял его.

— Спасибо, товарищ капитан! – сквозь слезы прошептал Моня. – Спасибо Вам.

Капитан Слепцов, боевой летчик, по-отечески обнял Моню.
Он ничего не сказал – только грустно улыбнулся…

… Спустя два года, незадолго до дембеля, Моню вызвал к себе в кабинет командир полка полковник Загорулько
и поинтересовался дальнейшими планами Мони на жизнь и грядущую карьеру.

Когда Моня, с горящими глазами изложил отцу-командиру свою Великую Цель,
полковник онемел, а когда пришел в себя, то поинтересовался:

есть ли у Мони справка от психиатра.
Моня с готовностью, по-молодецки, вытащил из кармана гимнастерки заветную справку и протянул ее товарищу полковнику.


Полковник Загорулько, обретя дар речи, долго убеждал Моню в ошибочности его взглядов на будущую карьеру
и предложил шикарный, с его точки зрения, вариант:

остаться на сверхсрочную службу прапорщиком, суля златые горы.

Однако Моня, от всего сердца поблагодарив полковника за столь щедрое предложение,
отказался от перспектив стать прапорщиком и доложил, что будет продолжать добиваться своей Великой Цели:

стать военным летчиком, как Юрий Гагарин.
Для чего намерен поступить в Оренбургское военное училище летчиков.

А поскольку он уже отслужил в ВВС, то надеется, что товарищ полковник даст ему положительную характеристику.

Седой боевой полковник Загорулько грустно вздохнул, кивнул головой и разрешил Моне покинуть кабинет.

А когда Моня, выполнив команду «кругом», строевым шагом направился к выходу, перекрестил Моню в спину и смахнул скупую мужскую слезу.


Когда Моня предстал пред очами родителей в родном Куйбышеве, то радости Израиля Лейбовича и Софьи Львовны не было предела.

Однако эта радость быстро улетучилась, когда Моня объявил папе с мамой,
что намерен вновь попытаться поступить в Оренбургское военное училище летчиков.

Софья Львовна снова попеняла Израилю Лейбовичу, что гены его родственников оказались зловреднее, чем они предполагала,

когда она выходила замуж, ибо тот факт, что Моня уродился таким шлемазлом, об этом явно свидетельствует.

После чего отправилась на кухню, дабы приготовить ребенку в дорогу пирожки.

… Когда Моня предстал пред ясные очи своего старого знакомого начальника училища
и изложил цель своего визита, предъявив свои регалии, к которым прибавилась отличная характеристика от комполка,

полковник посмотрел на Моню с таким ужасом, с которым смотрят на гильотину.

— Сынок, — проникновенным голосом произнес полковник, умоляюще глядя на Моню.

– Мне через полгода должны генерала присвоить.
Если я тебя приму, то мне не то что генерала не присвоят – меня с должности попрут.

А если ты снова не пройдешь по конкурсу – меня ж совесть замучает.

Прошу тебя, как человека: поезжай-ка ты домой подобру-поздорову. Пожалей старика!

Моня искренне не мог понять, почему его поступление в стройные ряды курсантов Оренбургского военного училища летчиков столь негативно скажется на карьере товарища полковника,

но слова старшего по званию прозвучали весьма убедительно.
А поскольку родители с детства воспитали в Моне человеколюбие и сочувствие к чужому горю,

то он грустно выразил понимание к беде начальника училища, встал по стойке «смирно», выполнил команду «кругом» и строевым шагом направился к выходу.

Полковник с тоской посмотрел ему вслед, перекрестил Моню в спину и смахнул скупую мужскую слезу.

Пребывая в глубокой грусти, Моня отправился на вокзал.

Там он зашел в буфет, взял стакан чая и смотрел на него, прощаясь в глубине души со своей Великой Целью.

Во второй раз в жизни Моня заплакал.
Слезы лились из его глаз.

Мысли Мони прервал некий неопрятно одетый гражданин.
Дыхнув на Моню перегаром, от которого все окрестные мухи обратились в позорное бегство,
гражданин с интересом уставился на Моню и поинтересовался причиной вселенской грусти бравого дембеля.

Моня поднял голову. Ему был чем-то симпатичен этот неопрятный человек, от которого пахло перегаром.

С другой стороны, ему хотелось излить душу. И он изложил собеседнику свою печальную сагу про свою Великую Цель, своих замечательных однополчан и преследующие его неудачи.


Неопрятно одетый гражданин, от которого пахло перегаром, слушал Моню, не перебивая.

А когда Моня замолчал, сделал неожиданное деловое предложение:
он открытым текстом объясняет Моне причину его неудач.

Плюс излагает Гениальный План по достижению Моней его Великой Цели.

Взамен собеседник попросил Моню угостить его стаканчиком портвейна.

Моне было не жалко раскошелиться на стакан портвейна – скаредность вообще была ему не свойственна!
– но он с недоверием посмотрел на собеседника, поскольку, с его точки зрения, маловероятно, чтобы человек, не соблюдающий форму одежды и злоупотребляющий алкоголем,

может знать Гениальный План для достижения Великой Цели.

Однако неопрятно одетый гражданин, усмехнувшись и дохнув перегаром, извлек из глубин своего потрепанного фрака документ и протянул его Моне.

Это был военный билет на имя капитана ВВС Евгения Бунтина,
воевавшего в Афганистане,

награжденного за боевые заслуги орденом Красной Звезды, но уволенного из рядов Вооруженных Сил за злоупотребление алкоголем и моральное разложение.

От радости Моня был готов купить своему новому знакомому ванну портвейна,
но экс-капитан скромно отказался и предложил все-таки ограничиться стаканчиком.

Поправив здоровье, капитан Бунтин открытым текстом объяснил Моне, что из-за сложной международной обстановки
и глупых предрассудков (к сожалению, весьма распространенных в стране развитого социализма)

лицо, носящее фамилию Рабинович, по определению не сможет стать военным летчиком.

При этом, несмотря на перестройку и гласность, объявленную с самых высоких трибун,

перемены наступят в лучшем случае лет через десять:
когда Моня будет уже слишком стар.

Но есть выход в Гениальном Плане, суть которого состоит в следующем:

Моня возвращается в родной КуАИ, заканчивает его (тем более, что ему до завершения обучения остается всего два года),

за это время изучает иврит – а после получения диплома и со знанием иврита репатриируется в Израиль,
где подобные предрассудки в отношении рабиновичей, кацнельсонов и разных прочих вассерманов в принципе отсутствуют.

А уже в Израиле Моня на законном основании поступает в Академию ВВС Израиля.
Шикарный план, шеф!

Информация, полученная от нового знакомого, поразила Моню в самое сердце.

Плюс ко всему, он был несколько обескуражен наличием столь странных предрассудков в стране развитого социализма
и невозможностью стать летчиком, как Юрий Гагарин.

Но поразмыслив, он рассудил:

небо на планете Земля везде одинаково – так какая, в сущности, разница, где он будет летать на истребителе?

Тем более, что Юрий Гагарин, прежде чем стать космонавтом, тоже был летчиком…

Моня радостно улыбнулся и предложил своему новому знакомому шикарный банкет в лучшем ресторане,
но капитан Бунтин скромно отказался, а когда Моня стал настаивать, в итоге сдался,

но ограничился в качестве магарыча еще одним стаканчиком портвейна.

Тогда Моня от избытка чувств присовокупил к стаканчику еще и мешок маминых пирожков — и помчался к билетным кассам.

… Когда Моня изложил родителям Гениальный План, любезно раскрытый ему капитаном Бунтиным,
то, сверх всякого ожидания, родители возражать не стали.

Более того, Софья Львовна с гордостью сказала Израилю Лейбовичу, что она всегда была уверена в том, что правильные гены предков по ее линии

возьмут верх и ребенок из шлемазла в итоге изберет путь нормального человека.

В итоге, спустя два года, окончив КуАИ с красным дипломом, в возрасте 22 лет
Моня вместе с родителями репатриировался в Израиль.

… Ступив на Землю Обетованную и обустроившись, Моня первым делом пошел в местный военкомат и любезно поинтересовался:

как ему поступить в Академию ВВС Израиля?

На всякий случай, он сразу же предъявил все свои регалии плюс справку от психиатра,

которую предусмотрительно заранее перевел на иврит и заверил у нотариуса.

Израильские офицеры с интересом изучили документы, к немалому удивлению Мони,
равнодушно отодвинули справку от психиатра и сказали, что для поступления в Академию ВВС Израиля

необходима рекомендация от командования.

То есть, Моне необходимо отслужить в рабоче-крестьянской израильской армии

– и получить направление от командования.

После чего – милости просим.

Данное условие показалось Моне совсем простым и он попросил направить его в соответствующую воинскую часть ЦАХАЛ.

Правда, служба Мони в рядах рабоче-крестьянской еврейской армии началась с форменного недоразумения.

Прибыв в подразделение, он первым делом поинтересовался у сослуживцев, с кем он будет разделять тяготы и лишения воинской службы:

кто тут «дедушки» и кому он должен стирать х/б?

В ответ на такой вопрос бравые еврейские солдаты вытаращили глаза и задали Моне встречный вопрос:

на основании чего он считает, что в израильской рабоче-крестьянской армии должны быть дедушки,
поскольку тут еще далеко не все успели стать даже отцами?

С другой стороны, сослуживцы недоумевали:
а с чего вдруг Моня решил, что он должен кому-то стирать форму?

Тогда Моня попытался объяснить своим новым друзьям сложную иерархию в Советской Армии.

После лекции, которую им прочитал Моня, один из солдат заявил, что сейчас он поможет Моне решить его жизненно важную проблему.

Он куда-то сбегал и вскоре вернулся в сопровождении майора, отвечавшего за психическое здоровье личного состава еврейской армии.


Выслушав объяснения Мони, майор вначале осторожно и вежливо поинтересовался:

есть ли у бравого еврейского воина Рабиновича справка от психиатра?

Удостоверившись, что справка, переведенная на иврит и заверенная нотариально, подлинная,
майор долго думал, после чего вышел из кабинета и вскоре вернулся с полковником – начальником разведки.

Полковник достал с полки толстую книгу, в которой были перечислены воинские звания всех армий мира
и с ее помощью долго изучал воинские звания Советской Армии.

Не найдя в перечне этих званий ни духов, ни черпаков, ни дедушек, полковник завел Моню в свой кабинет и долго выяснял возникшие нестыковки.

Получив исчерпывающие данные, полковник, уразумев смысл дополнительной невербальной иерархии в Советской Армии,

все равно не мог понять смысла стирки обмундирования молодыми и прочих премудростей.

В итоге он заявил, что данный вопрос вне его компетенции, но пообещал, что с этим разберется – в крайнем случае, подключит специалистов из спецотдела Моссада,

а ежели такого нет, то он будет специально создан.
После чего отпустил Моню в расположение.

Через несколько дней Моня заподозрил, что тут дело явно нечисто, поскольку обратил внимание на то, что все его сослуживцы стали относиться к Моне с подозрительной заботой.

В итоге измученный догадками Моня принял единственное, с его точки зрения, правильное решение:

он строевым шагом подошел к сержанту Марув и попросил разрешения к ней обратиться,
ибо у него возник неотложный вопрос.

Увидев такое зрелище – когда двухметровое чудо вытянулось по стойке «смирно»!
— сержант Марув вытаращила глаза от удивления, поскольку, с ее точки зрения, подобное поведение соответствовало, скорее,

пляске плодородия аборигенов Полинезии, но никак не действиям солдата рабоче-крестьянской армии обороны Израиля.

Посему Марув, глядя в глаза Мони, растерянно разрешила к ней обратиться
– при этом она даже не потребовала у Мони справку от психиатра.

Тогда Моня изложил своему непосредственному командиру мучавший его животрепещущий вопрос:
отчего именно к нему наблюдается такое вежливое и предупредительное отношение со стороны сослуживцев,

почему его не посылают в наряды, не заставляют драить сортиры (как духа)

и что, черт побери, в Эрец Исраэль вообще происходит?

Марув, обретя дар речи, приказав Моне стоять по стойке «вольно», объяснила, что в рабоче-крестьянской израильской армии иные взаимоотношения, нежели те, к которым привык Моня,

проходя службу в Советской Армии.
А, поскольку, от этих вредных привычек следует отвыкать точно так же, как детей отучают мочиться в штанишки!
— ибо они не соответствуют нравам ЦАХАЛ в частности и израильского общества в целом!

— она (в смысле Марув) будет лично курировать Моню и наставлять его на путь истинный.




Впрочем, вскоре Моня освоился в новой обстановке.
Спустя три года, он сделал две вещи.

Во-первых, к радости Израиля Лейбовича и особенно Софьи Львовны, он женился на сержанте Марув,
с которой у него в итоге завязался бурный роман.




А, во-вторых, получив от командования лестную рекомендацию, в возрасте 25 лет он поступил в Академию ВВС Израиля, которую с блеском окончил.

… Сейчас Моня — боевой летчик израильских ВВС.
Таких по праву называют асами.

Впрочем, он уже давно не Моня.

Моисей Израилевич уже полковник.

Он кавалер практически всех боевых наград государства Израиль, и сейчас преподает в Академии ВВС Израиля.

У него трое детей и столько же внуков.

И, по его словам, скоро он в четвертый раз станет дедушкой (хотя Моня утверждает, что в пятый,

поскольку первый раз он стал дедушкой, проходя службу в Советской Армии).

При этом Моня уверен, что это не предел, поскольку его младшая дочь заканчивает службу в ЦАХАЛ,
после чего намерена выйти замуж – со всеми вытекающими из этого последствиями в виде дополнительных внуков для Мони и Марув.


Израиль Лейбович и Софья Львовна живы и с удовольствием нянчатся с правнуками.

Правда, Софья Львовна постоянно сокрушается на тему того, что ребенок плохо кушает…

То, что «ребенок» это Моня, полагаю, уточнять нет необходимости.

Мамы – они всегда мамы:
дети, даже став седыми, для них все равно остаются детьми…

Поэтому он для них по-прежнему Моня.
Впрочем, и меня он просил называть его точно так же.

… Мы сидели с Моней в шабат на бульваре Ацмаут. Рядом моложавая Марув играла с внуками.

Я слушал рассказ Мони на одном дыхании.
Когда он замолчал, у меня не было слов.

Потом промолвил:
— Потрясающая история. Почти книжная.

Рад, что твоя Великая Цель осуществилась.

Моня посмотрел на меня и грустно улыбнулся.
Он помолчал и вдруг произнес, глядя в небо, которому посвятил всю свою жизнь:

— Почти.
Он снова грустно улыбнулся – но я интуитивно уловил в его взгляде какую-то боль.

— Почему «почти»? – удивленно спросил я.

– Потому что ты не слетал в космос, как Юрий Гагарин…

— Нет не по этой причине, — ответил Моня.

– Знаешь, когда я закончил Академию ВВС Израиля, то у меня мечта появилась:
пригласить всех моих однополчан ко мне в гости, в Израиль.

Особенно капитана Слепцова и капитана Бунтина:
ведь это благодаря им я стал тем, кем стал.

Я даже деньги начал копить: все мечтал, что соберу их здесь, поселю в лучше отеле… Искал их…

— И что помешало? – спросил я. – Не нашел?

— Нашел, — вздохнул Моня. – Всех нашел.

Только никого из них не осталось в живых.

Талалаева еще в девяностых в бандитских разборках застрелили.

Слепцов в первую чеченскую погиб.

Бунтин в девяностые спился…

Никого из них не осталось в живых. Никого…
Я последний из моего полка…

В глазах Мони заблестели слезы.
Моисей Израилевич, боевой летчик, полковник ВВС Израиля плакал…
Третий раз в жизни…

P.S. Это реальная история. Я ничего не придумал.
За исключением того, что по просьбе Мони, изменил имена и фамилии действующих лиц.


Rolling Eyes


Последний раз редактировалось: Jurgen (Ср Дек 18, 2019 11:47 pm), всего редактировалось 1 раз
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Jurgen
ArhiTektor

   

Зарегистрирован: 22.11.2008
Сообщения: 19322

СообщениеДобавлено: Ср Дек 18, 2019 11:45 pm    Заголовок сообщения: Легенда о штурмане – гинекологе Генрихе Львовиче Гинзбурге Ответить с цитатой




URL:


Легенда о штурмане – гинекологе Генрихе Львовиче Гинзбурге


Нет ничего лучше, чем попасть на глаза командующему Черноморским Флотом СССР,
в списках представленных к наградам, по случаю очередного юбилея армии или Октябрьской революции.

Нет ничего хуже, чем попасться на те же глаза, но среди тех, о ком докладывают, как о дебоширах и возмутителях спокойствия.

Каждую неделю, в понедельник, ровно к восьми часам, на стол командующему Черноморским Флотом, клали красную папку с золотым теснением изображавшим потонувшего уже очень давно, крейсером "Новороссийск".



Как погиб линкор «Новороссийск»
https://topwar.ru/85266-kak-pogib-linkor-novorossiysk.html

В этой папке подавалась сводка о происшествиях во вверенных в руки командующего подразделениях.

Каждую неделю было одно и тоже:
дебоши, скандалы, офицеры били своих жен, дрались между собой,
перебрав на грудь разведенного спирта.

Докладывалось о том, что воруется горючее, расхищаются оборудование со складов технической помощи,

бегут солдаты и матросы, соскучившиеся за юбками своих девчонок.

Докладывалось о членовредительстве и убийствах., но то, что было написано в этот раз,
командующего разозлило не на шутку.

Он уже привык ко всяким офицерским выходкам. но чтобы офицер Советской Армии, майор Военно-Воздушных Сил великой и непобедимой державы,

штурман первого класса, снайпер, устроил на своем месте настоящий
подпольный абортарий - такое было впервые!

Обычно, командующий, за неимением времени, только проглядывал донесения в красной папке,
и не поднимая головы бросал стоявшему в кабинете дежурному офицеру:
- Разобраться, принять соответствующие меры и доложить,
- но в этот раз, дежурный офицер подобострастно сообщил, чтобы товарищ командующий заострил свое драгоценное внимание

на втором листе донесения, потому что описываемый случай выходил за рамки всего, что только возможно.

Командующий Черноморским Флотом, вздохнул и сразу начал чтение со второй страницы.

Когда он дочитал до конца страницы, поднял голову на дежурного офицера, вопросительно посмотрел на него, как бы спрашивая:
"Я не ошибся? Я правильно понял, что там написано?".
но не дождавшись ответа, снова начал читать донесение, и снова дочитав до конца страницы заорал на дежурного офицера во все горло:

- Что это, блять, твориться?
Вы что, совсем охренели?

Найдите дело этого проклятого фашиста, как его? - Командующий заглянул в донесение.

- Генрих Гринберг, и выгоните его нах... из Вооруженных Сил!!!!

Кто его, немца поганого, до штурманского дела допустил? - спрашивал он стоявшего на вытяжку молодого капитана.

А тот поспешил заметить:
- Еврея, товарищ адмирал, еврея.

- Какого еврея? - смутился адмирал.
- Ну как же, майор, Генрих Гринберг и есть еврей.
- Как еврей?

- Самый натуральный.



- Ах, ты посмотри!
- Адмирал хлопнул ладонью по столу, мало того, что немецкое имя носит, так еще в нашу авиацию пробрался!

- Так евреи, они такие, что вы хотите, куда захотят пролезут. - глумливо улыбаясь, заметил дежурный офицер.

- Разобраться и доложить!
Никакой пощады!

- Так уже не надо разбираться, - скромно заметил дежурный офицер.
- Это еще почему?

- Товарищ адмирал, там, на третьем листе все написано....


ЭТАПЫ БОЛЬШОГО ПУТИ:

Рождение.
Появление сына в семье известного врача Гринберга стало событием, которое в определенных кругах обсуждалось многими:

- Вы знаете, у талантливого Гринберга, (великим он станет позже), родился сын!
Копия отец, просто копия....

Роды прошли более чем успешно, коллеги Льва Исааковича Гринберга, сделали все, чтобы
процесс появления малыша на свет, прошел как можно безболезнее для роженицы.

Через час с небольшим, в родильном зале послышался голос малыша,
Лев Исаакович стоявший все это время под дверьми родильного зала и стуча кулаком по стене, вздохнул спокойно.

Сколько родов он принял, сколько благодарностей услышал от счастливых родителей, но когда рожала его жена, он не смог переступить порог родильного зала,
так и стоял под дверьми стуча кулаком по стене.

Еще через некоторое время из зала вышли его коллеги, и поздравляли молодого отца.
Когда же жена и маленький ребенок оказались дома возник вопрос:
как же назвать ребенка?

Лев Исаакович хотел назвать сына в честь своего отца Исааком,
но супруга была категорически против:

- Ты что, забыл, в какой стране мы живем?
Чтобы над нашим ребенком издевались, чтобы его все дразнили?
Чтобы его обзывали "жидом пархатым"?
Не позволю!
- А что, мы должны назвать его Васей? Или не дай Б-же Иваном?

- Ни в коем случае!
Может назовем его Генрихом?
- С какой это стати дорогая? - уже возмутился Лев Исаакович. - Зачем нашему еврейскому мальчику немецкое имя?

-Это имя носили и евреи тоже, позволь тебе напомнить дорогой, что и наша фамилия Гринберг!

- Ида Наумовна работала в Литературном институте и "сидела" на теме немецкого Романтизма.

- Дорогая, я что то упустил? О каких евреях идет речь?
- Так звали великого Гейне, милый.

- Ну если на то пошло, то Гейне при рождении назвали Хаимом..

- Ты хочешь, нашего мальчика назвать Хаимом? - перешла в атаку Ида Наумовна.
- Нет.

- Тогда пусть будет Генрих!
- твердо сказала молодая мама и склонилась над маленьким человечком и любовно позвала его:
- Генрих Гринберг, вам пора кушать....

- Признайся дорогая, ты еще в роддоме придумала сыну это имя....
- Ты догадлив мой дорогой...
- Тогда пусть будет Генрих......

От года до четырнадцати.

Генрих Гринберг рос красивым и как положено еврею, умным мальчиком,

Но каким бы гениальным он ни был, Генрих учился в обычной советской школе.
Среди обычных советских детей.

Так же, как и они он гонял мяч, прыгал, бегал, не хотел заниматься музыкой,
хотя мама его заставляла каждый день подходить к замечательному чешскому инструменту фирмы "Petroff",
но ребенок на дух не переносил музыки.


Ему не нравилась скрипка, купленная папой у какого-то антиквара,
его воротило от гитары, он терпеть не мог Чайковского и Бетховена, Паганини, Когана и Хейфеца.

Единственное, что утешало мать, это то, что непутевый сын, обожал математику.

Он ей не занимался как положено, десять минут и все задания выполнены.

Юный Генрих даже не задумывался над тем, как правильно решить те или иные уравнения или задачи.

Он как бы видел решение сразу, шел к цели наикратчайшим путем.

На уроках математики ему было скучно и неинтересно и учитель, Евгений Борисович Слуцкер,
нашел выход из сложившейся ситуации.

Он просто давал ребенку решать другие задачи.
В шестом классе он давал Генриху задачи за восьмой класс, а в восьмом, задачи курса университета.

Тем самым учитель получал двойную пользу.
Генрих Гринберг повышал свой математический уровень, а с другой стороны не мешал никому в классе.

Но не за это ценили Генриха одноклассники, точнее сказать мужская половина класса.

Не зато ценили Генриха все мальчики школы, начиная с пятого и заканчивая выпускным классом.

Математиков сколько хочешь на планете, и в школе их навалом, конечно не таких сильных, но математикой никого не удивишь.

А вот принести, тайком утащенные у отца книги, по сексологии,
строению женского организма, где очень много, много картинок, какие-то трактаты на немецком и английском языках, где подробно нарисовано, как, и главное, в каких позах можно заниматься сексом,




все это принести в советскую школу, где сверстники перерисовывали картинки, фотографировали целые страницы, принесенным для этих целей фотоаппаратом "Смена",
вот это подвиг, вот за это Генриха любили и в обиду никто не давал.

Генриха никто не бил и главное, никто никогда не назвал евреем, жидом, никто не намекнул на пятую Генрихову графу.

Так, благодаря своему папе гинекологу, его сын Генрих Гринберг, приобрел в советской школе статус
"ценного еврея".

От пятнадцати до семнадцати.

В комсомол Генрих вступил одним из первых. Это была своеобразная благодарность одноклассников за долгое снабжение их порнографическими, по их мнению, материалами.

И когда, на классном часе, начали выбирать кандидатуры в члены ВЛКСМ, то имя Генриха прозвучало одним из первых.

Для этого даже пришли несколько старшеклассников, которые рассказали всему классу, что Генрих, по их мнению, прекрасный человек,
надежный друг, умеет держать данное слово и морально готов стать членом ленинского комсомола.

Еще через год, перед Генрихом стал вопрос о выборе профессии, нужно было определяться, какую специальность дальше получать.

Для Льва Исааковича такой вопрос вообще не стоял.
К этому времени, когда кто либо говорил о, уже профессоре, Гринберге, обязательно добавлял эпитет "великий".

Лев Исаакович твердо знал, что его сын закончив школу, будет учиться в медицинском, специализацию выберет сам, но будет работать врачом,
как отец, как его дед, прадед и еще много других родственников....

Но у молодого Генриха были свои представления о будущей профессии.
Он просто болел небом.



Вся его комната была заставлена склеенными моделями военных самолетов,
его совсем не интересовала медицина, он читал книги по истории авиации,

сражениях последней войны, ходил на встречи с летчиками- ветеранами,

но Генрих хотел быть не просто летчиком, а летчиком морской авиации. Небо и море!
Что может быть прекраснее?




Родители сквозь пальцы смотрели на увлечение сына и спохватились только тогда, когда Генрих Львович Гринберг, за обедом, заявил родителям, что поступать он будет только в летное училище.

- Куда? - Переспросил отец и чуть не подавился куском фаршированного карпа.

- В летное училище, папа.
Я хочу быть военным летчиком.
- Кем? - Переспросила мама и отложила в сторону нож и вилку.

- Родители, успокойтесь, да, я не буду врачом, я хочу быть военным летчиком....

- Ида, ты представляешь себе военного летчика Генриха Львовича Гринберга?
- спросил отец свою жену, еле сдерживаясь.
- Нет.

- Папа, а почему я не могу быть военным летчиком? Почему я обязан быть именно врачом?

- Да хоть инженером, на зарплате в сто двадцать рублей, но летчиком ты не будешь.

- Ты не позволишь?
- Советская власть, сынуля.

- Чем тебе не нравится наша власть, папа?
Думаешь я не знаю, какие вы здесь ведете разговоры, когда собираются все наши родственники, и твои друзья евреи,

когда вы закрываетесь в зале и шепотом разговариваете?
Думаешь я не знаю, для чего ты приобрел приемник "Филипс"? И какое ты имеешь права так говорить о нашей власти?

- Сынок, никакого, ты прав.
Давай, когда придет время мы вместе пойдем в военкомат....
- Я не маленький, папа.
- Именно поэтому мы пойдем вместе.....

Еще через семь месяцев Генрих стал курсантом военного училища.

Его будущая профессия была - штурман, потому что никто никогда бы, боевую советскую машину, стоившую многие миллионы рублей, в руки еврею не доверил бы.

Ну ладно там танк или самоходку, но самолет, тем более бомбардировщик.
Еврею - никогда.

- Понимаешь, Генрих, - говорил начальник военкомата, в присутствии Льва Исааковича, - не доверят тебе.

- Ну почему, почему?
Я такой же советский человек и паспорт у меня советский, более того, я школу с медалью буду заканчивать и хочу защищать родину.

-Как тебе объяснить, Генрих, как же тебе правильно объяснить...
- Как есть, так и говорите! - Потребовал Генрих.

- Да простит меня твой папа, он гениальный человек, помог моим троим детям на свет появиться, но....

- Что но? - Генриху не терпелось услышать ответ.

- В Израиль, Генрих, на танке не доедешь и самоходку туда не угонишь,
а вот самолет запросто.

Лев Исаакович при этих словах весело улыбнулся...
- А при чем здесь Израиль? - Задал вопрос Генрих.

- Подрастешь, поймешь, сынок. - Сказал отец.

- Но, Генрих, если ты действительно хочешь летать, то не обязательно быть летчиком, ты можешь быть штурманом.

Хотя я знаю, что твои родители мечтают, чтобы ты стал врачом.
- Заметил военком.

- А я мечтаю быть летчиком.
- Что поделаешь, Генрих, тебе придется выбирать или ты будешь получать профессию штурмана и будешь штурманом самолета,

или ты никогда не будешь летчиком и не будешь летать...

Генрих посмотрел на отца.
- Сынок, не смотри на меня, это твоя жизнь и ты сам должен принимать решение.

Молодой Гринберг задумался на секунду, вероятно взвешивая все за и против и сказал:
- Я согласен.

Вот так просто Генрих Львович Гринберг решил свою судьбу.
Родители скрепя сердце, но не подав больше вида, согласились с выбором сына.

Они его любили, а сын любил Советскую власть и хотел ее защищать....

От двадцати двух до тридцати семи.

Летная карьера Генриха Гринберга началась на Дальнем Востоке.

Работа штурмана полностью поглотила офицера.
Он получал огромное удовольствие от службы.
Он обожал, когда самолет ревя своими огромными турбинами разгоняется и поднимается в воздух,
ему нравился сам момент отрыва от земли, взлет и переход к выполнению боевого задания.

Его расчеты всегда были верны и каждый раз он выводил свой самолет в заданную точку определенного квадрата в расчетное время .

Командир экипажа всегда давал своему штурману лучшие характеристики.

Еще через год Генрих Львович Гринберг женился на молодой учительнице,
вернувшейся в родной гарнизон, после окончания института.

И хотя будущие тесть с тещей были против брака дочери и смирились с ее выбором только тогда, когда та, собрав вещи, переехала к Генриху,
в его холостяцкую комнату в офицерском общежитии.

Леночка, именно так звали молодую супругу старшего лейтенанта Гринберга, выходя замуж сменила свою фамилию - Васильева, на фамилию мужа.

По этому поводу, тесть устроил отдельную пьянку с дебошем и битьем посуды,
с проклятиями в адрес всех обрезанных, жидов и сионистов, но ничего по сути дела поделать не мог.

Род Васильевых прекращал свое существование....
А через некоторое время, Генрих получил свой первый перевод и уехал с молодой супругой, бывшей на седьмом месяце беременности еще дальше в тайгу,
где продолжил свою службу.

У нового командира полка он попросил несколько дней отпуска и отвез жену к родителям, там, он знал, она будет в абсолютной безопасности и главное,
папа сделает все, чтобы его ребенок родился в самых лучших условиях,
что и произошло через некоторое время, пока Генрих с новым экипажем взлетал направляя свой самолет то к Аляске, до которой было рукой подать.

то к полюсу, выполняя задания поступающие от командира воздушной армии.

Через три с половиной года Генриха перевели на юг, потому что советский офицер должен послужить во всех климатических зонах Советского Союза.

Карьера его была прекрасной. И делал он ее сам.

Через некоторое время Генрих Гринберг получил майора и ждал повышения в должности.

Его должны были назначить главным штурманом полка, кандидатур было много, могли взять любого штурмана в полку, даже того, кто имел больше выслуги, часов налета, или же перевести кого нибудь из других частей,

но комполка настоял, чтобы назначили Генриха.
Его собственного штурмана.

С которым у него сложились прекрасные, не только профессиональные отношения.

Но назначению не суждено было сбыться.
В один из дней, майора Гринберга вызвали в штаб и в присутствии замполита и начальника особого отдела, командир полка объявил, что

отстраняет майора Гринберга от штурманской работы и что самое важное от полетов.

- За что? - только и успел спросить Гринберг.
- Генрих, вы знаете Бориса Семеновича Лазаревского? - спросил начальник особого отдела, майор Федоров.

- Да, это мой двоюродный брат.
- А Юлию Абрамовну Лазаревскую?
- Это его жена.

А при чем здесь мои родственники?
- Как бы и не причем, - продолжал Федоров, но понимаете, ваш брат, его жена, подали прошение на выезд в Израиль.
- А при чем здесь я?

- Ну это же ваш брат... и это еще не все.

Наше правительство решило отказать физику Лазаревскому и не разрешает ему эмигрировать,
так ваш брат, вместе с женой и другими асоциальными элементами устроили постоянную голодовку возле главпочтамта в Москве.

Себя они называют узниками Сиона или как там, кроме того, заявляют о своей причастности к мировому сионистскому движению....
- Ну а при чем здесь я? Я советский офицер!
Вы не имеете права!

- Генрих, - в разговор вступил командир полка, - ты знаешь, что для меня ты лучший штурман и награды за свое мастерство носишь не зря,

но так сложились обстоятельства, что ты больше не будешь летать.

И к сожалению любимым делом заниматься не будешь.
У меня есть к тебе предложение.
Ты знаешь, что у нас в гарнизоне ставится катапульта, будет целый тренировочный центр для офицеров- летчиков нашего флота, предлагаю тебе занять эту должность,

скажу сразу, что товарищ замполит согласен с моим предложением тебе, да и у товарища Федорова, возражений нет.

Я правильно говорю? - Спросил он уже майора Федорова.
- Так точно, товарищ полковник.

- Нет, я отказываюсь это понимать... - начал говорить майор Гринберг...

- Генрих, иди домой, даю тебе неделю отгулов, тебе просто надо смериться с этой мыслью....

Дома, впервые в жизни Генрих напился, а жена, услышав причину перевода мужа на нижестоящую должность авторитетно заявила:

- Генрих, если армия, вот так разбрасывается своими лучшими офицерами, то на кой ляд нам такая армия?

- Ты ничего не понимаешь, дура!
- заорал Генрих и ушел в запой из которого с трудом вернулся через пару месяцев.

А Борис Семенович Лазаревский летел в Израиль, на встречу с родиной о которой так долго мечтал.

Генрих Львович Гринберг прощался со своей сбывшейся мечтой,
погружая свое горе в стакан, зная, что никогда больше не будет летать....

От тридцати семи до сорока.

Хочешь не хочешь, а жизнь продолжается.
Служба никуда не делась, и надо каждое утро к восьми часам быть на построении.

После чего Генрих Гринберг шел к себе в учебный центр. Прошел год, после того, как его отстранили от полетов, прошло два года,
а Генрих не мог снова войти в привычную колею своей жизни.

Все чаще и чаще он появлялся дома пьяным, иногда, поколачивал свою жену, которая все так же любила его.

Елена Гринберг писала свекру и свекрови, те приезжали, пытались вразумить сына, но все было бесполезно, без неба Генрих умирал,
убивал себя, забывая о том, что рядом с ним есть женщина, которая им дорожит,
есть трое детей, которым он нужен.

Генриху было плохо. А из Советской Армии просто так уйти было невозможно.

Дошло до того, что на службе майор Гринберг появлялся в нетрезвом виде.

С ним разговаривала мать, слезно молила жена, но Генрих продолжал пить.

С ним говорил отец, убеждал, но все было бесполезно.

- Ты знаешь, папа, а ты был прав, лучше бы я стал врачом, гинекологом, как ты, никто бы не посмел бы со мной так поступить....

- Генрих, ты стал кем захотел и должен достойно вынести испытания уготованные тебе жизнью.

- Папа! Для меня армия - все! Понимаешь - все! Я люблю небо, я не могу жить без него!

- Тебе придется научиться...
Генрих налил себе полный стакан водки, шикнул на вошедшую жену, и выпил залпом,
даже не поморщившись.

Его лицо стало злым, глаза налились кровью и он сказал:
- Если бы ты знал папа, как я ненавижу евреев....

- Лучше бы ты действительно стал врачом. -ответил отец и вышел из кухни где они разговаривали.

Больше Генрих никогда не видел отца.
Когда он очухался, проспался, умылся, когда убрал целую гору бутылок,

нашел записку от жены, в которой она писала, что уезжает к его родителям,

забирает с собой детей, и вернется только в одном случае, если Генрих перестанет пить.

- А я то думаю, чего в доме так тихо? - спросил Генрих сам себя и скомкав записку бросил ее в угол комнаты...

Надо было идти на службу....
Служба была противной и жизнь шла под откос.

Все последующие годы.

Ранним утром, сквозь сон, Генрих услышал, что дверной звонок надрывается птичьими переливами.

Он с трудом встал с кровати, поискал ногами тапочки, но не найдя их, пошел босыми ногами по холодному полу, открывать входную дверь.

- Ну кто там ломится, кого черти принесли?
- Генрих, Генрих, открывай, это я, Леха Смородников. - донеслось из за двери.

Еще не совсем отошедший ото сна майор Гринберг открыл дверь.
- Ну чего тебе надо Леха?
- Генрих, выручай.

- Ничего себе! Выручай! Я водку уже всю выпил, ни хрена дома нет.

- Да я не за этим пришел.
- Ну проходи, разувайся, тапочки найди себе, а то пол холодный.

- Генрих открыл дверь на распашку и пошел в залу.
Леха Смородников всего около года служил в этом гарнизоне, летал во второй эскадрильи, к тому же был ее штатным замполитом.
Летать...

Для Генриха это осталось позади и всякий раз, когда самолеты его первой эскадрильи поднимались в воздух, Генрих наливал себе новый стакан и проклинал судьбу.

Что ему еще оставалось, кроме, как пить водку и нажимать рычаг катапульты, чтобы летчики проходили тренировки, на случай аварийного катапультирования из самолета...

- Так что у тебя за дело, Леха?
- Спросил Генрих, убрав со стола мусор и пустые бутылки... - Видишь, жена ушла, один живу...
Ну так чего пришел?
- Дело у меня к тебе, Генрих.
- Не томи, ты так, что за дело?

- Генрих, только никому, я очень прошу, дай слово.

- Ну даю... - Генрих подавил в себе желание отрыгнуть и снова повторил, - даю тебе слово, что случилось-то?
- Слово коммуниста даешь?
- А на кой тебе мое коммунистическое слово?

- Ну так даешь или нет, потому что если ляпнешь где о том, что я тебе скажу, Генрих, приду, порешу тебя...

- Эх брат, Леха, куда тебя занесло, что будешь вербовать для какого-нибудь дела?
- Ну так дашь слово?

- Ладно, бери мое коммунистическое слово весте с партбилетом, только скажи уже, не мучай, что у тебя стряслось.

- Генрих, у меня залет...
- Чего у тебя? - Генрих прищурил бровь.
- Залет говорю, вся моя карьера под откос может пойти.

- И ты пришел ко мне за помощью? Леха, я не знаю как тебе помочь.

- Подожди. не спеши, - говорил Леха Смородников, дай рассказать....

В общем ты же знаешь, что мы с женой ждем второго ребенка.
- Угу.

- И сам понимаешь, сейчас, такой период времени, когда не могу в общем я с женой... того... ну...

- Сексом заниматься. - нагло уточнил Генрих.
- Вот, вот... Но мне то, как мужику хочется, Генрих, если я неделю без секса, то готов изнасиловать все, что движется...

- Дай угадаю, Леха, ты с кем то переспал...
- Да, и не один раз и главное не очень удачно.

Прапорщица одна залетела от меня...
А представь себе, что если кто-то узнает, об этом, замполит эскадрильи, пример для других летчиков идет на поводу у стоячего хера...

Какая потом карьера, какие полеты и откуда звания посыпятся, если будет такой скандал....
- А чем я тебе могу помочь....

- Так ведь, это.... У тебя же отец гинеколог...
Может позвонишь ему, приедет моя пассия, аборт там сделает,
я с ней уже договорился, правда встанет мне это в кругленькую сумму, аж двести рублей,
за аборт и компенсация за молчание....

Так может папа поможет решить мою проблему, я и ему заплачу, главное, чтобы никто ни о чем не узнал....

- Леха, прости, друг, но с папой не общаюсь, я с евреями больше вообще не общаюсь.

- Генрих, я тебя очень прошу, спаси боевого товарища.... Ну позвони...

- Звонить не буду. а вот помочь, за всегда пожалуйста.
- Это как?
- Я сам ей аборт сделаю....
- Ты... Ты охренел?

- Послушай, Смородников, мой папа, чай гинекологом работает, он даже профессор медицины...

- Но ты то, штурман, а не гинеколог!
- Зато у меня есть катапульта!

- Генрих ты я вижу совсем перепил водки.
- Нет, Леха, сколько бы водки я не выпил, а мозги пропить нельзя.

Вот сам катапультировался когда нибудь?
- И не раз, правда, слава Господу, только на тренажере.

- Так где находятся твои яйца, когда ты с бешенной скоростью летишь вверх?
- Ну... это....

- Правильно мыслишь, замполит!
Твои яйца, как и все твои внутренности не успевают за полетом тела. перегрузка огромная.

Так ответь мне, почему у женщины все должно быть иначе.
Ее тоже выкинет катапульта, все внутри оборвется, плод естественным образом перестанет жить отделившись от внутренних стенок матки.

Начнется кровотечение и спокойно можно констатировать выкидыш.

После этого, ты отвезешь свою прапорщицу в больничку, или пускай медики везут, и все тихо спокойно...

Никто никакого вопроса не задаст. Выкидыш, мой дорогой Леха, это не аборт....

- Ты сейчас это придумал, на пьяную голову?
- Ага. - Генрих улыбнулся и почесал небритый подбородок. - Только что.

- И ты думаешь это сработает?
- Против законов физики не попрешь.... Ты только свою прапорщицу уговори....

Через два дня, штурман первого класса, штурман - снайпер Генрих Гринберг сделал первый в свой жизни катапультный аборт.

Для Лехи Смородникова он обошелся в двести пятьдесят рублей для залетевшей любовницы,
та надбавила сумму за возможный стресс,
и пять бутылок водки для "начальника катапульты" Гринберга...

Через три недели Генрих Гринберг понял, что пора менять специализацию.

Как с Судьбой не шути, как от нее не увиливай, не делай ей наперекор, все равно, она выведет тебя на ту самую дорогу, по которой должен идти.

За три недели, к Генриху обратилось сразу пять женщин, и в качестве оплаты за помощь, в избавлении от нежелательной беременности, каждая предлагала что то свое.

Одна принесла водку, другая предложила несколько мешков картошки и разных овощей на зиму,
она работала в летной столовой и все эти продукты ей ничего не стоили,

а одна девушка, дочь очень строгих родителей, предложила бесплатный минет.

Так она все делает за деньги, а Генриху Львовичу - уважаемому человеку, поможет совершенно бесплатно, если конечно, товарищ майор согласится помочь юной деве...

И как тут спрашивается не согласится? Генрих Гринберг жил один, можно сказать холостяком, ну как не помочь девушке в такой тяжелый момент...

В один из дней, Генрих явился в библиотеку в Доме Офицеров и там, а для него, как для читающего, фонд книг был всегда открыт,
он перерыл все книги по медицине, но не нашел те, которые ему были нужны.

Генрих заранее составил список из, более чем тридцати наименований, но ни одной из разыскиваемых книг по гинекологии в библиотеке не оказалось.

Да и что там могло оказаться, когда раздел медицины был меньше чем в половину книжного стеллажа,
зато всякая партийная дребедень занимала четверть библиотеки.

Список Генрих, составлял по памяти. Он закрывал глаза и вспоминал, как ребенком, перебирал книги в папиных шкафах,
он мысленно доставал книгу с полки, читал название, потом записывал его себе на листочек,
а после, закрывая глаза, так же, мысленно, бережно ставил на место и брал другую книгу.

В свободный от службы день Генрих поехал в крупный город, находящийся, в каких-то пятидесяти километрах и часть необходимой литературы нашел в библиотеке медицинского университета.

Что, что, а заниматься Генрих умел, он просто заранее составил план - вопросов, на которые хотел получить ответы, и писал, писал, писал.....

И уже дома, разбирая записи, он чувствовал, что у него нет оснований отказывать девушкам и женщинам в решении возникших проблем....

Правда жена Генриха никогда не делала аборты, потому что Генрих всегда пользовался презервативами, и не советскими, а заграничными, попадавши ему через отца.

Пару сотен презервативов Генриху хватало на год или более, а как презервативы заканчивались, стоило только позвонить папе....

А вот в единственной гарнизонной аптеке, презервативы были постоянным дефицитом.

То ли Светка-кривая, немолодая аптекарша со злым на весь мир лицом, их, презервативы, не заказывала и не привозила,

то ли привозила, но в таких малых количествах, что те, кто спрашивал "резиновые штучки" уходили ни с чем...

А Генриха этим добром снабжал папа...
"Папа...." - Генрих вспомнил о нем и поморщился....

- "Папа... Черт с ним! С папой, с женой- предательницей, черт со штурманской работой,
с летной и офицерской карьерой,

буду заниматься тем, чем могу,
Ах этот папа, как же ты оказался прав!

Как же я тебя ненавижу! Как же я ненавижу самого себя!!!!! Будь я проклят!

Нет, надо выпить и причем срочно!" - Генрих прошел на кухню, открыл бутылку водки, принесенную одной из просительниц и налил себе полный стакан....

После шестого катапультного аборта Генрих даже подумал о том, чтобы написать некое исследование по теме:

"Аборт и катапульта".
Тему диссертации можно, конечно, и покрасивее обозвать, что нибудь вроде: "Катапультное прерывание беременности" или "Применение летных технологий в гинекологической практике".

Что нибудь придумать можно, а главное, материала насобирать для работы проблемы не составляет.

Женщины сами приходят, просят, уговаривают, приходят обеспокоенные мужья, предлагают и водку и деньги, лишь бы Генрих Львович помог решить проблему возникшую нежданно - негаданно,
потому что пойди женщина и заяви, что беременна, но аборт сделать хочет, так затребуют от нее тысячи справок, свидетельств и доказательств,
все выспросят, все запишут, ехидненько при этом улыбаясь и нагло разглядывая...

Многим женщинам не так страшно лечь с мужчиной в постель и заняться с ним сексом,

как бегать по коридорам и объясняться, почему она решила аборт сделать.

А если женщина партийная, так могут из каких-то личных мстительных побуждений "абортное дело" и на партсобрание вынести...
Да ну его нахер! Лучше заплатить Генриху Львовичу, взлететь на проклятой катапульте и дело с концом.

Никто не придерется после. После никто слова не скажет.
Катапультно-абортный кабинет открыл свою работу.

Жизнь для Генриха Гринберга обрела новый смысл.
Теперь он был не просто служака, он вообще плюнул на службу, его больше не интересовало небо, полеты, его не интересовали звания и даже зарплата,
потому что за месяц работы его катапультно-абортного кабинета он имел денег на много больше, чем ему платило государство.

Генрих нагло злоупотреблял своим служебным положением и использовал его в своих, личных целях.

Поначалу ему приносили водку, продукты, но потом он начал брать только деньги.

Иногда производил катапультный аборт в обмен на какую-то необходимую услугу.

То в гараже ворота поменять, то ремонт ему в квартире сделают, то еще что-то, а ему что?

Рычаг нажал и кресло понеслось в небо! Да на такой службе он вечно бы работал, не просто до самой пенсии, а до смерти! Одно движение рукой и ты богатый человек!

Пусть папа завидует, пусть лазает в матку женщины зеркалами и щипцами, он, Генрих, делает все на много проще и, главное, имеет больше.

Слава абортмахера Гринберга росла, как на дрожжах, скоро к нему начали приезжать из соседних колхозов, готовы были платить натурой и деньгами, лишь бы избавится от нежелательной беременности,

потому что впереди посевная, а за ней уборка урожая, а там еще куча причин.

К нему приезжали из мелких городков расположенных неподалеку и готовы были сесть в катапультирующееся кресло, лишь бы не иметь дело с официальной медициной...

после девяносто третьего аборта к нему на работу заглянул командир с намерением поговорить, но разговора не получилось.

Генрих не стал слушать человека, с которым провел в небе сотни часов.

- А на хрена, командир?
Ты можешь вернуть мне прошлое? Я снова буду штурманом?

Я прекрасно знаю, на что я способен, и быть штурманом полка не предел для меня.
- Твои родственники...
- Да плевать я на них хотел...

- Но я делал все что мог...

- А мне уже плевать, ты знаешь, командир, очень давно, отец был против моей учебы в военном училище, он был прав, из меня вышел прекрасный абортолог, так можно сказать?
- Не знаю.

- Запиши новое слово, я, значит, его придумал. И не проси меня прекратить мои шахер-махеры, я не остановлюсь.

- Я подам документы на твое увольнение, статью придумаю, как минимум несоответствие занимаемой должности.

- Подавай, ты же знаешь, командир, я не пропаду. Я уже сейчас хорошо живу, буду жить еще лучше....

- Смотри, Генрих, я предупредил, - командир вышел не попрощавшись и впервые не пожал руку своему бывшему штурману.

- Иди, иди, плевал я на вас всех! —заорал Генрих вслед командиру полка.

А ведь когда-то они были дружны. Комполка ни с кем так не общался, как с Генрихом и его семьей.

Они вместе ездили на рыбалку, встречали Новый год, отмечали семейные праздники, и вот теперь наступил полный разрыв...
Говорят, что у каждого хорошего врача есть свое большое кладбище.

Цинично, но в какой-то степени верно. Гинекологи не исключение,
но если врач ошибки в своей практике превращает во благо, то Генрих права на ошибку не имел,
Его единственная ошибка, стала бы для него концом.

Двигая рычаг катапульты Генрих старался об этом не думать. Сто двадцатый аборт, сто семьдесят пятый, сто девяностый, а на двести третий произошла трагедия.

Когда кресло вернулась в исходное положение, Генрих увидел, что двадцатипятилетняя девушка приехавшая на аборт из соседнего колхоза - мертва.

Шла кровь изо рта, носа, глаз, ушей, внизу, между ее ног растекалась огромная лужа крови.

Генрих достаточно долго работал с катапультным аппаратом. чтобы сразу понять, что произошло.

Избавиться от трупа он не мог, да и не хотел, там, за пределами его учебного центра, стояла "копейка", где девушку ждал молодой человек.

Нужно было что-то решать и Генрих решил. Сняв умершую с кресла, он отнес ее в учебный класс и положил на стол.

После, взял тряпки, швабру и начал замывать следы крови, очистил как мог катапультное кресло, привел все помещение в более менее божеский вид
а потом набрал номер телефона и когда ему ответили на том конце трубки, просто сказал:
- Командир, я убил человека.

Через пятнадцать минут, командир полка и еще двое доверенных офицеров прибежали в учебный центр, и то в классе нашли два трупа:
девушка лежала на столе, а Генрих Гринберг висел на веревке, которая была зацеплена за крюк,
на котором раньше крепилась классная доска.

Командующий Флотом нехотя прочитал третий лист донесения, поморщился и уже успокоившись сказал:
- Туда и дорога, жиду этому.
Но все равно расследование проведите.

Говорят, что вся семья Гринбергов еще до развала СССР уехала в Америку.

Старый дед с бабкой, их невестка Елена, и трое внуков.

Так же говорят, что внучка Льва Исааковича работает гинекологом где то в Голливуде,

а двое внуков работают хирургами в госпитале армии США в Ираке....
Генрих Гринберг в семье - запретная тема для разговоров.
URL: https://berdichev.forum2x2.ru/t652p20-topic



В очках
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов 2-й Храм-на Скале"Aml Pages"- редактора -> Перелистывая Интернет байки Часовой пояс: GMT + 1
Страница 1 из 1

 
Перейти:  
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Жизнь должна быть разумней


Powered by phpBB © 2001, 2005 phpBB Group
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS